Ахматова и Шаламов о недостатках «Доктора Живаго»

«Схватить карандаш и перечеркивать страницу за страницей крест-накрест»: за что первые читатели ругали роман будущего нобелевского лауреата

Во время написания «Доктора Живаго» Пастернак устраивал домашние чтения, вынося на суд друзей и знакомых варианты отдельных глав. Среди первых слушателей не было однозначной оценки романа. Анна Ахматова, Лидия Гинзбург, Александр Гладков, Всеволод Иванов, Анастасия Цветаева и Корней Чуковский, не принявшие «Доктора Живаго», высказывали суждения, общий смысл которых Пастернак сформулировал в письме к Валерию Авдееву: «Почти все близкие, ценившие былые мои особенности, ищут их тут и не находят».

Корней Чуковский: 
«Вчера вечером были у нас Леоновы, а я в это время был на чтении у Пастернака. Он давно уже хотел почитать мне роман, который он пишет сейчас. <...> Роман его я плохо усвоил, т. к. вечером я не умею слушать, устаю за день к восьми часам, но при всей прелести отдельных кусков, главным образом относящихся к детству и к описаниям природы, он пока­зался мне посторонним, сбивчивым, далеким от моего бытия — и слишком многое в нем не вызывало во мне никакого участия».



 


Анна Ахматова: 

«Встречаются страницы совершенно непро­фессиональные. Полагаю, их писала Ольга?. Не смейтесь. Я говорю серьезно. У меня... никогда не было никаких редакторских поползновений, но тут мне хотелось схватить карандаш и перечеркивать страницу за страницей крест-накрест. И в этом же романе есть пейзажи... я ответственно утверждаю, равных им в русской литературе нет. Ни у Тургенева, ни у Толстого, ни у кого. Они гениальны, как „рос орешник“».



 

Александр Гладков: 

«В „Докторе Живаго“ есть удивительные страницы, но насколько их было бы больше, если бы автор не тужился сочинить именно роман, а написал бы широко и свободно о себе, своем времени и своей жизни. Все, что в книге от романа, слабо: люди не говорят и не действуют без авторской подсказки. Все разговоры героев-интеллигентов — или наивная персонифи­кация авторских размышлений, неуклюже замаскированных под диалог, или неискусная подделка. Все „народные“ сцены по языку почти фальшивы: этого Б. Л. не слышит (эпизоды в вагоне, у партизан и др.). Романно-фабульные ходы тоже наивны, условны, натянуты, отдают сочиненностью или подражанием».


 

Ариадна Эфрон:

«Сперва расскажу о том, что помешало мне, или о том, что не совсем понятно мне, или о том, с чем я не вполне согласна. Во-первых — теснота страшная. В 150 страничек машинописи втиснуть столько судеб, эпох, городов, лет, событий, страстей, лишив их совершенно необходимой „кубатуры“, необходимого пространства и простора, воздуха. И это не случайность, это не само написалось. <...> Получается, что все эти люди: и Лара, и Юрий, и Тоня, и Павел — все они живут на другой планете, где время подвластно иным законам, и наши 365 дней равны их одному. Поэтому у них нет времени на пустые разговоры, нет беззаботных, простых дней, того, что французы называют d?tente, они не говорят глупостей и не шутят — как у нас на земле. <...> Всегда — и на этот раз — почти пугает твое мастерство в опреде­лении неопределимого — вкуса, цвета, запаха, вызываемых ими ощущений, настроений, воспоминаний, и это в то время, как мы бы дали голову на отсечение, что слов для этого нет, еще не найдены или уже утрачены».
 

Варлам Шаламов: 
«Я давно уж не читал на русском языке что?либо русского, соответствующего литературе Толстого, Чехова и Достоевского. „Доктор Живаго“ лежит, безусловно, в этом большом плане. <...> Мне так много нравится мест в книге, что трудно назвать лучшее. Пожалуй, все же это кусок из дневника Веденяпина — о Риме и Христе. Я переписал себе этот чудесный кусок и его выучу. <...> Теперь о том, что мучает меня, что так дисгармонично книге, что почему-то существует наряду с важнейшими мыслями, с тончайше-чудесными наблюдениями природы, покоренной и подчиненной настроениям героев, с единством нравственного и физического мира, блестящим образом достигнутого, осуществленного многократно в романе. О явлении грубом, резко кричащем, выпадающем из всего музыкального ключа романа.
     Я говорю о языке простого народа в Вашем романе. Именно о языке, а не психологической оправданности поступков этих людей. Ваш язык народа — все равно, рабочий ли это, крестьянин ли или городская прислуга, — Ваш народный язык — это лубок, не больше. Кроме того, у Вас он одинаков для всех этих групп, чего не может быть даже сейчас, а тем более раньше, при большей разобщенности этих групп населения».

 

Лидия Чуковская: 

«Читает. Все, что изнутри, — чудо. Чудо до тех пор, пока изнутри. Забастовка дана извне, и хотя и хорошо, но тут чудо кончается. Читает горячо, как будто „жизнь висит на волоске“, но из последних сил».? 

 

 

 


Источники
  • Пастернак Б. Новооткрытые письма к Ариадне Эфрон. 
    Знамя. № 11. 2003.
  • Гладков А. Встречи с Пастернаком. 
    М., 2002.
  • Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952–1962. 
    М., 2013. 
  • Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. 
    М., 2011.
  • Чуковский К. Дневник. Т. 2. 1901–1969. 
    М., 2003. 
  • Шаламов В. Собрание сочинений. Т. 4. 
    М., 1998.

Курс №?16 «Доктор Живаго» Бориса Пастернака ?

Источник: Арзамас
Автор: Подготовила Надежда Бирюкова
При любом использовании материалов сайта обязательна гиперссылка на адрес newsvo.ru
Яндекс.Метрика